![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
О пиве.
Авг. 25, 2009 | 08:07 pm
music: Franz Schubert - Symphony No. 8, in B minor, D759 "Unfinished" - Allegro moderato
Пиво бывает разное. Горькое и сладкое, фильтрованное и нефильтрованное, крепкое и не очень. Я люблю пить пиво на праздники, в течение скучных выходных, а также во времена чрезмерно продолжительных будней. И вообще алкоголь. Раз уж начал об одном виде алкоголя, почему не начать говорить на размах, пошире и повыше. Пиво, водка, какао с ликером. Водку тоже можно по-разному. Можно водку с колой. Это когда сначала идет водка из пластикого стаканчика, затем кола из бутылки, потом пена из бутылки на белую рубашку, потом уже все равно. Можно водку с закуской. Это значит, с огурцами, с хлебом, с салатом. Но самое жуткое это водка с сыром. Попробуйте в следующий раз при случае. Бывает водка с явой. Красная мягкая пачка явы, глоток водки и длинный тяжелый затяг.
Бывает водка за сорок рублей. Она легко пьется, ты стоишь у фонтана, прохожие готовы тушить о тебя сигареты, а ты пьешь. Тархун замывает дешевое пойло тебе в желудок. Потом теряются все собутыльники, ты теряешь сознание по пути домой, тебе дают кулаком в морду и грабят тебя. Чудом ты просыпаешься на своей постели. Такова водка за сорок рублей.
Нефильтрованное пиво - лучше всего с утра на опохмел. Дорогое пиво насыщает пустой бурлящий желудок, в рот набиваются промокшие от утренней влаги чипсы, и тебя вновь клонит ко сну.
Может быть в другой раз, на последний день октября, тебя занесет в более благоприятную атмосферу столичной кофейни. Тепло и сухость будет обволакивать тебя, улыбчивое лицо хорошенькой девушки упоит твое сердце и все твои внутренности будут гореть от счастья. Выходя из теплоты помещения на промозглые улицы центра города, тебя встретит кричащая и неугомонная толпа пешеходов. От всей этой суетни и счастья тебе и самому становится тепло.
Но это в другой раз. Годы назад я встретил девушку своей мечты. В тот самый первый день я много о ней не думал. Просто оценивал, как мужчины оценивают женщин. Все быстро переменилось. Скоро, я думал, мне вновь придется размышлять о горечи своей судьбы и о горечи водки которую я с отвращением всегда цедил себе в рот. Именно так, как все мои друзья мне говорили не делать - я делал наоборот. Так и пришлось, но об этом чуть позже.
Она выглядела всегда чудесно. Один из моих друзей однажды отметил: "какая у вас замечательная улыбка". Мне и ей в лицо он отметил это как последний козел. В первую очередь мне. Безцеремонно и грязно, при друзьях, отметил, будто швырнул кость собаке. Она промолвила свое "спасибо", дала ему свою улыбку, а мне в тот момент скрутило сердце. Словно отсосала, думал я, а он мне показал как надо. Я потом сокрушался над собой и не находил себе места. Ведь самое отличное место на всем ее теле - физиономия с ее прекрасной, милой улыбкой; а я пропустил как последний олух, проморгал и уже не мог отметить невзначай, "какая у вас замечательная улыбка"! О ее красоте можно писать не то что стихи, а даже мифические руны, сказания далеких предков, вписанные в народное сознание. Спустя годы моим умственным упражнением стало изображение ее лица, так как я его запечатлел и все еще помнил, и вспоминал раз за разом в течении жалкой своей действительности.
Наш кратковременный роман, окованный непредвиденными обстоятельствами с самого начала, был чрезвычайно динамичен. Все протекало быстро и слишком ярко. Эмоции захламили наши отношения с самого начала. Они же и захламили всю мою жизнь. Странно, но я и сейчас уверен полностью что подобную суету я бы в миг обменял на любой другой момент в моей жизни. Студенческие годы, годы до и после физической и сознательной зрелости, годы младенчества, детства, отрочества, все обменял бы на неделю жизни в том далеком прошлом однозначного и безграничного порыва.
Все началось в метро. Друзья друзей, друзья тех друзей и других друзей и их друзей, познакомили нас в один октябрьский день. Я не думал что так трудно мне будет сказать первое слово. Уже на пути к ней домой, спустя несколько часов, она сделала первый шаг. В вагоне метро пассажиры сидели как призраки, их не существовало. Друзья и знакомые отдалились на фоне ее ошеломляющего взгляда. Я не мог его терпеть; она явно меня перехитрила, она явно была мне не по зубам. Но мне не хватало опыта и мозгов чтобы осознать всех ее неоднозначных мотивов и намеков. Я и теперь не могу разобраться в ее подходе к нашей первой встрече.
Годы спустя можно философствовать и исчерпывать догадки на бумаге, можно изнурять себя душевными муками, нервным лепетом, шепча самому себе раздирающие доводы; но все это не важно, все это жалко и типично.
Когда мы доехали до ее станции, все было по-другому. Я был уверен в себе. На плечах у меня сидели довольно сердитые амуры. Они самодовольны и всесильны. Лучший тип амуров указывал мне дорогу, но рядом со мной стоял конкурент. Он был удивительного размера слизень. Серый и безвкусный, он стоял и обливался в собственном соку. Как из грамофона, тяжелый голос его доносился. Он нетерпеливо хотел от меня избавиться, он был без ума от нашей красавицы. Я и амуры производили воинственный рев на фоне его бормотания. Постояв и выкурив папиросу на фоне той станции метро, мы решили ретировать. Ведь и Кутузов сдал Москву Наполеону. Мы жгли дерево древней столицы в табаке наших папирос и отступали в холод и мрак русского простора. Наполеон мерз в холодных объятьях нашей снежной королевы, мы были готовы воспрять духом и добить врага в спину, проткнуть штыком его позвоночник, а заодно и пройтись маршем по его земле.
Контратака была триумфальной. Я позвонил ей на следующий день и договорился о встрече. Оказалось, что встреча эта была назначена наперекор желаниям моего противника, вместо его свидания с ней. Незаметно, я продолжал валиться в сети этой сексуальной паучихи; волосатые паучьи ноги на каблуках, черное обтягивающее платье, свет, манящий в ее логово, прекрасное и уничтожающее жало. Но я всего этого не видел. Я слепо бесился своими маленькими крылышками через холодный воздух ноября.
Как и получается иногда в жизни, в начале ноября того года у меня произошло счастье. Я ведь уже описывал выше те редкие моменты когда из холода люди вваливаются в жару современных московских кофеен. Нету ничего лучше этого чувства света, тепла и счастья. Счастье на спинах окружающих тебя людей, обволакивающее кофейные чашки, столики, стулья, полы и стены этого помещения; счастье медленно сползает тебе на голову, а затем растягивает тебе рот в глупейшей улыбке. Вот и тогда был один из таких дней, одна из тех кофеен. Улыбчивая красавица сидела напротив меня, беспечно мы уплывали в нашем разговоре. Я не могу припомнить о чем в точности шел разговор. Я скорее всего высасывал его из пальца, пытался шутить, казаться интересным.
Может быть здесь и стоит поставить точку, прямо в этой типичной, скучной, захламленной кофейнe. Нет, я не мог тогда видеть всего нашего будущего, мелькающего у меня перед лицом. Хотя и можно добавить, что для тех двух, беспечных и глупых, белый флаг уже воспрял и сигналил сдачу всех позиций.
Так не хочется вдаваться в подробности моего краха. К сожалению, это наверняка и будет самая интересная часть этого кратковременного романа. Можно начать поэтично. Однажды я увидел сон. Я барахтался в снегу с ней и со слизнем. Слизень морозил себе бока, корчился и пытался криво улыбаться. Я был на веселе. Она была явно обремена моим присутствием. Почему же, думал я, каждый раз когда я хватаю ее за ногу или даже за нижние клочки ее одежды, я падаю в этот промозглый снег? Почему он такой вязкий и утомительный, как болото? Почему я не мог воспрять и взмыть к небу как птица?
Черт со всеми этими стихами, я умирал. Да, и она знала. И я знал. Болезнь моя протекала стремительно, она ломала меня, я быстрым шагом уходил из реального мира. А мир, как автомобиль по ту сторону шоссе, набирал скорость и, мельком взглянув на меня, проезжал и так же стремительно уезжал вдаль.
В последний день моей жизни я нагрянул ей домой: с цветами, с улыбкой, с шампанским. Я был доволен собой. Ведь я сделал все что мог. Я больше месяца тащил наш роман за собой, декабрь был в расцвете своих сил. Довольный собой, я смотрелся в зеркало. Посмотрев, я с отвращением отвернулся и пообещал себе больше в него не смотреть. Я боготворил ее присутствие. Я и теперь помню запах ее комнаты, чувство вечного мгновения которое сопровождало нас в те последние минуты. Именно так, вселенского размаха тишина и вечность, несмотря на скоропостижность всего происходящего. Медленно мы поникли на постель, поцелуй за поцелуем, как шмель над цветком взлетал и опускался на ее прекрасные губы, я чувствовал нежность ее тела, я сокрушался над величием ее существа.
Плач и стон вырвался у меня из груди. Я взлетел через холод черного неба, я был водой, я превращался в пар, я горел, я каменел, я летел ввысь чистого неба. Я повис на маленьком зимнем солнце. Я падал вниз и падал вверх. Я умер, я умер, я умер, твердил я себе.
Какого же было мое удивление, когда я узнал что болезнь моя прекратила свое наступление и я был на пороге полного выздоровления. Теперь я выглядел полнейшим дураком. В течении последних четырех с лишним недель я твердил ей о кромешной темноте своего будущего. Только в конце я начал замечать что чувства ее были притуплены из-за нашей предрасположенности с самого начала. Ее садистские выходки не были бы так жестоки, если бы ей не пришлось терпеть нежеланного гостя в своей жизни, которого приходится жалеть, за которым приходится присматривать, который как потерянный ребенок вцепился в нее. Она хотела вырваться из нашего с ней положения как можно скорее. Посчитав любые усилия в мою сторону потерей времени, она проводила по запотевшему стеклу непонятные мне знаки. Я, стоя по другую сторону этого стекла, был не в силах, а зачастую и отказывался читать наоборот.
Ко времени моей неудачной смерти, ее время со мной истекло. Она отдалилась от меня и стала видеться с другими людьми. В вине я отыскал себе новую свободу. Кислое, белое, красное, розовое, многогранное: вино заменило мою женщину. Оно было изысканным как она, только не покидало меня, не бросало меня в кучу мусора. Наоборот, оно всегда было готово меня упаивать, усыплять по ночам и преображать мое хмурое утро, избавлять меня от голода и страха, знакомить меня с новым и интересным кругом замечательных людей. Театр и музыка, поэзия, кинематограф, прогулки в лесу, чтение великой литературы - все встало на свои места и стало моими прекрасными собутыльниками. Я читал вслух великих поэтов, заучивал наизусть их стихи, вставал на свой кухонный стол и, с бокалом в руке, выразительно воспроизводил написанное в книге. Сидя в задних рядах театральных и музыкальных представлений, я следил за каждой шуткой, за каждым поворотом событий; музыка перехлестывала мои эмоции, я плакал над Шопеном и вскакивал с места под симфонии Бетховена.
Я оканчивал мой день бутылкой дорогого вина. Раскрывая портсигар и закуривая сигарету, я усаживался рядом с ночной моей лампой и медленно начинал пить.
Особое удовольствие мне доставляли составляющие мне компанию призраки великих людей. Могу вам сразу сообщить, что времена переменились кардинально и что найти собеседников, равных им, попросту невозможно. В наше время только призрачное возвращение прошлых эпох может восполнить культурные пустоты нашего больного самосознания. Итак, я делился своими представлениями о своих взаимоотношениях с девушкой всех моих мечт с великими поэтами и писателями самых грандиозных исторических эпох нашей родины. Время от времени, в руках у меня были их произведения, и тогда у нас возникали споры, диалоги, мы делились впечатлениями и опытом. Рано или поздно, несмотря на казавшуюся живость призраков ушедших гениев, они начинали увядать. Бутылка вина медленно пустела, жар уходил с лица и уходила моя пьяная, смелая манера.
Мое утро пыталось всегда утащить меня в гроб. Как только рано утром разлипались веки моих глаз, тяжелые удары по голове вталкивали меня обратно в постель и в перья моих подушек. Раннее утро было тихим и гармоничным, за исключением моей уродливой позы над толчком, моих неистовых воплей, моих соплей, моих речей сокрушания над собой. Далее я пытался раскрасить эту картину оказий торжественными цветами. И действительно, спустя минут тридцать невидимый наблюдатель мог бы увидеть инсценировку контрастного спокойствия. Я посиживал на кухонном стуле и цедил чашку черного кофе. Я листал страницы вчерашней газеты и то сердито хмурил брови, то возмущенно поднимал их, все глубже и глубже вчитываясь в печатное издание.
Я перестал бриться. Это тоже был своего рода театр, как и многие другие из моих действий. Пафос заменял мне жжение любви в груди, я выходил из квартиры совершенно другим человеком, я улыбался прохожим людям и их собакам, их женам и их детям.
Но всем известно какого мерзкого рода внимание привлекают собой подобные счастливые люди. Им смотрят в лицо и изучивают, забивают взглядом, злобно отчитывают в мыслях, а иногда еще и негодуя причмокивают языком. В Москве подобные взгляды крушат и затаптывают любые амбиции и мечты. Я знаю это, потому что единственные улыбки, которые я одобрял, были улыбками хорошеньких молодых девушек. Все же остальные, будь это смеющейся студент, старец, или с улыбкой на лице проходивший мимо мужчина средних лет, вызывали у меня рвоту высшего сорта и состава.
Теперь я и сам был один из них. Я пьянствовал и хохотал, трезво шагал по солнечным столичным улицам и улыбался, я погружался в состояние настоящего психического расстройства. В прошлом, кажется, я мог нечаяно скривить улыбку, но быстро ее подавлял. Теперь же мне было не до того.
Впрочем, все это не важно. Я был на задании. Я захотел пройти к дому моей старой подруги и засвидетельствовать ее жизнедеятельность. Да, не все люди рассуждают так много на темы прошлого, настоящего, будущего, на тему любви, на тему сострадания. Я, в свою очередь, был омерзителен и хотел это все. Я хотел смотреть на ее счастье и рвать себе сердце. Может быть я думал что таким образом мне будет еще приятнее смаковать те спиртные напитки, гурманом которых я стал в последнее время.
И, как будто методом ясновидиния я раскрыл ее планы. Мужчина, бородатый, седой, сероглазый, без единой морщинки, красивый, высокий, встретил ее у подъезда. Как противно. Я понимал ее намерения. Она и его водила за нос. Она водила за нос моих старых друзей, которые стремительно перебрались в число ее друзей. Я был и им противен со своей размазанной по асфальту душой. Я их прекрасно понял. Я их не винил.
Ею преобладал образ престижа и новизны. Ее красота не знала границ, она распространялась во все стороны. Я ее не знал. Я не смог ее познать, она отдалила меня от себя эффективно и скоро. Через несколько месяцев постоянной слежки и бессонных ночей, я окончательно спился и был близок к полному своему уничтожению. Я обещал себе и ей, но прежде всего себе, великое и торжественное возвращение.
Все блекло и уплывало вдаль. Москва и ее улицы, трамваи, поезда, магазины, пешеходы, туристы, уползали у меня из под ног. Я и теперь не знаю где это все. Дерево, грабли, корова, сеновал, теплица; я сижу на даче, пью морс и пою песни. Пианино играет с утра до ночи, галоши не дают моим ногам промокнуть в осенне-зимней тресине, я живу на чердаке и сплю на матрасе. Весело живется с моими новыми друзьями. Вместо пешеходов и трамваев - ослы и бараны. Пиво льется рекой, в то время как за окном очередная драка. По утру в сельский магазин на велосипеде. Авоська на руль, бутылка пива в кармане, шапка на голове. Ура.
Бывает водка за сорок рублей. Она легко пьется, ты стоишь у фонтана, прохожие готовы тушить о тебя сигареты, а ты пьешь. Тархун замывает дешевое пойло тебе в желудок. Потом теряются все собутыльники, ты теряешь сознание по пути домой, тебе дают кулаком в морду и грабят тебя. Чудом ты просыпаешься на своей постели. Такова водка за сорок рублей.
Нефильтрованное пиво - лучше всего с утра на опохмел. Дорогое пиво насыщает пустой бурлящий желудок, в рот набиваются промокшие от утренней влаги чипсы, и тебя вновь клонит ко сну.
Может быть в другой раз, на последний день октября, тебя занесет в более благоприятную атмосферу столичной кофейни. Тепло и сухость будет обволакивать тебя, улыбчивое лицо хорошенькой девушки упоит твое сердце и все твои внутренности будут гореть от счастья. Выходя из теплоты помещения на промозглые улицы центра города, тебя встретит кричащая и неугомонная толпа пешеходов. От всей этой суетни и счастья тебе и самому становится тепло.
Но это в другой раз. Годы назад я встретил девушку своей мечты. В тот самый первый день я много о ней не думал. Просто оценивал, как мужчины оценивают женщин. Все быстро переменилось. Скоро, я думал, мне вновь придется размышлять о горечи своей судьбы и о горечи водки которую я с отвращением всегда цедил себе в рот. Именно так, как все мои друзья мне говорили не делать - я делал наоборот. Так и пришлось, но об этом чуть позже.
Она выглядела всегда чудесно. Один из моих друзей однажды отметил: "какая у вас замечательная улыбка". Мне и ей в лицо он отметил это как последний козел. В первую очередь мне. Безцеремонно и грязно, при друзьях, отметил, будто швырнул кость собаке. Она промолвила свое "спасибо", дала ему свою улыбку, а мне в тот момент скрутило сердце. Словно отсосала, думал я, а он мне показал как надо. Я потом сокрушался над собой и не находил себе места. Ведь самое отличное место на всем ее теле - физиономия с ее прекрасной, милой улыбкой; а я пропустил как последний олух, проморгал и уже не мог отметить невзначай, "какая у вас замечательная улыбка"! О ее красоте можно писать не то что стихи, а даже мифические руны, сказания далеких предков, вписанные в народное сознание. Спустя годы моим умственным упражнением стало изображение ее лица, так как я его запечатлел и все еще помнил, и вспоминал раз за разом в течении жалкой своей действительности.
Наш кратковременный роман, окованный непредвиденными обстоятельствами с самого начала, был чрезвычайно динамичен. Все протекало быстро и слишком ярко. Эмоции захламили наши отношения с самого начала. Они же и захламили всю мою жизнь. Странно, но я и сейчас уверен полностью что подобную суету я бы в миг обменял на любой другой момент в моей жизни. Студенческие годы, годы до и после физической и сознательной зрелости, годы младенчества, детства, отрочества, все обменял бы на неделю жизни в том далеком прошлом однозначного и безграничного порыва.
Все началось в метро. Друзья друзей, друзья тех друзей и других друзей и их друзей, познакомили нас в один октябрьский день. Я не думал что так трудно мне будет сказать первое слово. Уже на пути к ней домой, спустя несколько часов, она сделала первый шаг. В вагоне метро пассажиры сидели как призраки, их не существовало. Друзья и знакомые отдалились на фоне ее ошеломляющего взгляда. Я не мог его терпеть; она явно меня перехитрила, она явно была мне не по зубам. Но мне не хватало опыта и мозгов чтобы осознать всех ее неоднозначных мотивов и намеков. Я и теперь не могу разобраться в ее подходе к нашей первой встрече.
Годы спустя можно философствовать и исчерпывать догадки на бумаге, можно изнурять себя душевными муками, нервным лепетом, шепча самому себе раздирающие доводы; но все это не важно, все это жалко и типично.
Когда мы доехали до ее станции, все было по-другому. Я был уверен в себе. На плечах у меня сидели довольно сердитые амуры. Они самодовольны и всесильны. Лучший тип амуров указывал мне дорогу, но рядом со мной стоял конкурент. Он был удивительного размера слизень. Серый и безвкусный, он стоял и обливался в собственном соку. Как из грамофона, тяжелый голос его доносился. Он нетерпеливо хотел от меня избавиться, он был без ума от нашей красавицы. Я и амуры производили воинственный рев на фоне его бормотания. Постояв и выкурив папиросу на фоне той станции метро, мы решили ретировать. Ведь и Кутузов сдал Москву Наполеону. Мы жгли дерево древней столицы в табаке наших папирос и отступали в холод и мрак русского простора. Наполеон мерз в холодных объятьях нашей снежной королевы, мы были готовы воспрять духом и добить врага в спину, проткнуть штыком его позвоночник, а заодно и пройтись маршем по его земле.
Контратака была триумфальной. Я позвонил ей на следующий день и договорился о встрече. Оказалось, что встреча эта была назначена наперекор желаниям моего противника, вместо его свидания с ней. Незаметно, я продолжал валиться в сети этой сексуальной паучихи; волосатые паучьи ноги на каблуках, черное обтягивающее платье, свет, манящий в ее логово, прекрасное и уничтожающее жало. Но я всего этого не видел. Я слепо бесился своими маленькими крылышками через холодный воздух ноября.
Как и получается иногда в жизни, в начале ноября того года у меня произошло счастье. Я ведь уже описывал выше те редкие моменты когда из холода люди вваливаются в жару современных московских кофеен. Нету ничего лучше этого чувства света, тепла и счастья. Счастье на спинах окружающих тебя людей, обволакивающее кофейные чашки, столики, стулья, полы и стены этого помещения; счастье медленно сползает тебе на голову, а затем растягивает тебе рот в глупейшей улыбке. Вот и тогда был один из таких дней, одна из тех кофеен. Улыбчивая красавица сидела напротив меня, беспечно мы уплывали в нашем разговоре. Я не могу припомнить о чем в точности шел разговор. Я скорее всего высасывал его из пальца, пытался шутить, казаться интересным.
Может быть здесь и стоит поставить точку, прямо в этой типичной, скучной, захламленной кофейнe. Нет, я не мог тогда видеть всего нашего будущего, мелькающего у меня перед лицом. Хотя и можно добавить, что для тех двух, беспечных и глупых, белый флаг уже воспрял и сигналил сдачу всех позиций.
Так не хочется вдаваться в подробности моего краха. К сожалению, это наверняка и будет самая интересная часть этого кратковременного романа. Можно начать поэтично. Однажды я увидел сон. Я барахтался в снегу с ней и со слизнем. Слизень морозил себе бока, корчился и пытался криво улыбаться. Я был на веселе. Она была явно обремена моим присутствием. Почему же, думал я, каждый раз когда я хватаю ее за ногу или даже за нижние клочки ее одежды, я падаю в этот промозглый снег? Почему он такой вязкий и утомительный, как болото? Почему я не мог воспрять и взмыть к небу как птица?
Черт со всеми этими стихами, я умирал. Да, и она знала. И я знал. Болезнь моя протекала стремительно, она ломала меня, я быстрым шагом уходил из реального мира. А мир, как автомобиль по ту сторону шоссе, набирал скорость и, мельком взглянув на меня, проезжал и так же стремительно уезжал вдаль.
В последний день моей жизни я нагрянул ей домой: с цветами, с улыбкой, с шампанским. Я был доволен собой. Ведь я сделал все что мог. Я больше месяца тащил наш роман за собой, декабрь был в расцвете своих сил. Довольный собой, я смотрелся в зеркало. Посмотрев, я с отвращением отвернулся и пообещал себе больше в него не смотреть. Я боготворил ее присутствие. Я и теперь помню запах ее комнаты, чувство вечного мгновения которое сопровождало нас в те последние минуты. Именно так, вселенского размаха тишина и вечность, несмотря на скоропостижность всего происходящего. Медленно мы поникли на постель, поцелуй за поцелуем, как шмель над цветком взлетал и опускался на ее прекрасные губы, я чувствовал нежность ее тела, я сокрушался над величием ее существа.
Плач и стон вырвался у меня из груди. Я взлетел через холод черного неба, я был водой, я превращался в пар, я горел, я каменел, я летел ввысь чистого неба. Я повис на маленьком зимнем солнце. Я падал вниз и падал вверх. Я умер, я умер, я умер, твердил я себе.
Какого же было мое удивление, когда я узнал что болезнь моя прекратила свое наступление и я был на пороге полного выздоровления. Теперь я выглядел полнейшим дураком. В течении последних четырех с лишним недель я твердил ей о кромешной темноте своего будущего. Только в конце я начал замечать что чувства ее были притуплены из-за нашей предрасположенности с самого начала. Ее садистские выходки не были бы так жестоки, если бы ей не пришлось терпеть нежеланного гостя в своей жизни, которого приходится жалеть, за которым приходится присматривать, который как потерянный ребенок вцепился в нее. Она хотела вырваться из нашего с ней положения как можно скорее. Посчитав любые усилия в мою сторону потерей времени, она проводила по запотевшему стеклу непонятные мне знаки. Я, стоя по другую сторону этого стекла, был не в силах, а зачастую и отказывался читать наоборот.
Ко времени моей неудачной смерти, ее время со мной истекло. Она отдалилась от меня и стала видеться с другими людьми. В вине я отыскал себе новую свободу. Кислое, белое, красное, розовое, многогранное: вино заменило мою женщину. Оно было изысканным как она, только не покидало меня, не бросало меня в кучу мусора. Наоборот, оно всегда было готово меня упаивать, усыплять по ночам и преображать мое хмурое утро, избавлять меня от голода и страха, знакомить меня с новым и интересным кругом замечательных людей. Театр и музыка, поэзия, кинематограф, прогулки в лесу, чтение великой литературы - все встало на свои места и стало моими прекрасными собутыльниками. Я читал вслух великих поэтов, заучивал наизусть их стихи, вставал на свой кухонный стол и, с бокалом в руке, выразительно воспроизводил написанное в книге. Сидя в задних рядах театральных и музыкальных представлений, я следил за каждой шуткой, за каждым поворотом событий; музыка перехлестывала мои эмоции, я плакал над Шопеном и вскакивал с места под симфонии Бетховена.
Я оканчивал мой день бутылкой дорогого вина. Раскрывая портсигар и закуривая сигарету, я усаживался рядом с ночной моей лампой и медленно начинал пить.
Особое удовольствие мне доставляли составляющие мне компанию призраки великих людей. Могу вам сразу сообщить, что времена переменились кардинально и что найти собеседников, равных им, попросту невозможно. В наше время только призрачное возвращение прошлых эпох может восполнить культурные пустоты нашего больного самосознания. Итак, я делился своими представлениями о своих взаимоотношениях с девушкой всех моих мечт с великими поэтами и писателями самых грандиозных исторических эпох нашей родины. Время от времени, в руках у меня были их произведения, и тогда у нас возникали споры, диалоги, мы делились впечатлениями и опытом. Рано или поздно, несмотря на казавшуюся живость призраков ушедших гениев, они начинали увядать. Бутылка вина медленно пустела, жар уходил с лица и уходила моя пьяная, смелая манера.
Мое утро пыталось всегда утащить меня в гроб. Как только рано утром разлипались веки моих глаз, тяжелые удары по голове вталкивали меня обратно в постель и в перья моих подушек. Раннее утро было тихим и гармоничным, за исключением моей уродливой позы над толчком, моих неистовых воплей, моих соплей, моих речей сокрушания над собой. Далее я пытался раскрасить эту картину оказий торжественными цветами. И действительно, спустя минут тридцать невидимый наблюдатель мог бы увидеть инсценировку контрастного спокойствия. Я посиживал на кухонном стуле и цедил чашку черного кофе. Я листал страницы вчерашней газеты и то сердито хмурил брови, то возмущенно поднимал их, все глубже и глубже вчитываясь в печатное издание.
Я перестал бриться. Это тоже был своего рода театр, как и многие другие из моих действий. Пафос заменял мне жжение любви в груди, я выходил из квартиры совершенно другим человеком, я улыбался прохожим людям и их собакам, их женам и их детям.
Но всем известно какого мерзкого рода внимание привлекают собой подобные счастливые люди. Им смотрят в лицо и изучивают, забивают взглядом, злобно отчитывают в мыслях, а иногда еще и негодуя причмокивают языком. В Москве подобные взгляды крушат и затаптывают любые амбиции и мечты. Я знаю это, потому что единственные улыбки, которые я одобрял, были улыбками хорошеньких молодых девушек. Все же остальные, будь это смеющейся студент, старец, или с улыбкой на лице проходивший мимо мужчина средних лет, вызывали у меня рвоту высшего сорта и состава.
Теперь я и сам был один из них. Я пьянствовал и хохотал, трезво шагал по солнечным столичным улицам и улыбался, я погружался в состояние настоящего психического расстройства. В прошлом, кажется, я мог нечаяно скривить улыбку, но быстро ее подавлял. Теперь же мне было не до того.
Впрочем, все это не важно. Я был на задании. Я захотел пройти к дому моей старой подруги и засвидетельствовать ее жизнедеятельность. Да, не все люди рассуждают так много на темы прошлого, настоящего, будущего, на тему любви, на тему сострадания. Я, в свою очередь, был омерзителен и хотел это все. Я хотел смотреть на ее счастье и рвать себе сердце. Может быть я думал что таким образом мне будет еще приятнее смаковать те спиртные напитки, гурманом которых я стал в последнее время.
И, как будто методом ясновидиния я раскрыл ее планы. Мужчина, бородатый, седой, сероглазый, без единой морщинки, красивый, высокий, встретил ее у подъезда. Как противно. Я понимал ее намерения. Она и его водила за нос. Она водила за нос моих старых друзей, которые стремительно перебрались в число ее друзей. Я был и им противен со своей размазанной по асфальту душой. Я их прекрасно понял. Я их не винил.
Ею преобладал образ престижа и новизны. Ее красота не знала границ, она распространялась во все стороны. Я ее не знал. Я не смог ее познать, она отдалила меня от себя эффективно и скоро. Через несколько месяцев постоянной слежки и бессонных ночей, я окончательно спился и был близок к полному своему уничтожению. Я обещал себе и ей, но прежде всего себе, великое и торжественное возвращение.
Все блекло и уплывало вдаль. Москва и ее улицы, трамваи, поезда, магазины, пешеходы, туристы, уползали у меня из под ног. Я и теперь не знаю где это все. Дерево, грабли, корова, сеновал, теплица; я сижу на даче, пью морс и пою песни. Пианино играет с утра до ночи, галоши не дают моим ногам промокнуть в осенне-зимней тресине, я живу на чердаке и сплю на матрасе. Весело живется с моими новыми друзьями. Вместо пешеходов и трамваев - ослы и бараны. Пиво льется рекой, в то время как за окном очередная драка. По утру в сельский магазин на велосипеде. Авоська на руль, бутылка пива в кармане, шапка на голове. Ура.
ссылка | Оставить комментарий | в избранное | рассказать другу
Пьяница в Новом Свете
Апр. 8, 2009 | 05:21 am
music: Frédéric Chopin - Grande Valse Brillante, Op.34 no.2
Я был молод и счастлив. Так мне кажется теперь. Тогда, конечно, все было по другому. Все было странно, ново и не понятно. Теперь я безвыходно нахожу новые значения событиям прошедших дней. Впрочем, это все неважно. Главное то, что было.
Мой сводный брат оканчивал школьные годы. Непременно, в подобных ситуациях необходимы празднования: без мысли, без всякого ограничения. Молодость источает нужду в такие моменты. Молодость голодна, она хочет пить и есть, она хочет заниматься любовью и не задумываться о будущем. Это все закономерно, научно даже. Я говорю образно потому что я сам, как человек слабый и униженный, скучаю по тем веселым временам. Молодость гармонична в своих порывах. Молодость систематична в безумии, в неряшестве, в пьянстве. Все это устроено в жизни молодых людей. Это все записано в их календарях, отмечено в их дневниках. Телефоны деловых партнеров по пьянству и дебошу подчеркнуты в записных книжках, обведены кругами. Сердца стоят в этих записях напротив имен любимых людей.
И вот, в один из таких запланированных беспорядков, я присоединился к своему брату и к его распланированной компании. Годами они дружили, устанавливали системы отношений, любовные сети, ветки знакомых и стволы главных людей. Я, не ведомо в подобных делах по причине своей молодости, вторгся в этот мир закономерного беспорядка. Я нарушил заранее нарушенное течение событий. Если бы не я, все пошло бы наперекос по-своему, по-старому; было бы происшествие без происшествий.
Все вспоминается со смехом теперь. Хотя, кому в этом мире позволено лезть в мысли и внутренние порывы посторонних людей - я не знаю как о прошедшем вспоминают мои ночные друзья и мой брат. Устно все в порядке, но мыслительно-завистливо-ненавистный аппарат работает в людях странно, грубо, и неожиданно.
Стояла яркая звездная ночь. Весь пляж был виден до горизонта. В сторону залива был виден противоположенный берег - плоская и тонкая полоса земли. Причал гордо высился в спокойной воде, отдавая белизной луны и чернотой ночи. Высокий камыш еле порхал по тихому ветру, за ним были видны верхушки отдаленных домов. Наше празднество, в беседке, шло полным ходом. Легкие прохладные жидкости алкогольных напитков двигали наши мысли во всех направлениях - в сторону купания нагишом, в сторону валяния на песке, в сторону трепетной любви и нетерпеливой ласки.
Я был один как всегда в ту пору. Но это не мешало моим новым знакомым восхищаться мною как новой интересной игрушкой. Я был для них бесспорной забавой - веселой, красивой, взамен старым потрепанным людям. Сами для себя они были именно этим - надоедливым старым портфелем, с книгами и тетрадями. Они готовы были заменить его на новехонький чехол для акварельных и масляных картин. А я, я был красавцем в ту пору. Я был черноволос и голубоглаз, я был представителем Старого Света - обольстительным, извращенным, медленно курящем сигарету подонком.
Им это нравилось. Парни норовили захлестнуть меня в крепкие объятия пьяного смеха и шуток. Девушки, напротив, сторонились и одновременно осматривали меня своими блестящими глазами. Им было страшно поддаться вину и всему беспорядку, который расплескивался меж нами. Их фигуры были непонятны и мрачны в том лунном свете. Их лица... Что ж, правду говоря, они все были красивы.
Я знал, что одна из них окажется смельчаком. В молодости, каждая ночь должна быть памятна. Мы должны сфотографировать наших пьяных друзей, ознакомится со вкусом каждого модного напитка, выкурить наркотического дыма. Важнее всего, мы обязаны запечатлеть все это в нашей памяти. Это желание в нас рождается само по себе, будто мы знаем что нас преследует по пятам с нашим возрастом: разруха, голод, война, скукота, обыденность, муж, жена, растение в горшке. Мы обречены быть свидетелями своего собственного упадка, физического и эмоционального. Мы по природе своей должны видеть всю печальную историю наших жизней. Мы стареем на наших собственных глазах и ничего не можем с этим поделать. Молодость это там, где мы живем.
На причале стояли скамейки, отростки самого лунно-черного деревянного причала. Вдали средь звезд мигали огоньки яхт и самолетов, залив был полон жизни и движенья несмотря на спокойствие этой теплой ночи. Мы с ней сидели на скамье, и жарко декламировали каждое слово, словно пытаясь запечатлеть наш диалог навечно в нашей памяти. Она хотела меня, я хотел ее, кругом была дымка алкоголя и запах водорослей и камыша. Мы целовались долго и сладострастно, я показал высь своего таланта, она отвечала жадно и воинственно. Глаза ее наполнились страстью и безумием, мы убежали к высокому камышу. Все было мокро, холодный песок колол нас в оголенную кожу. Одежда летела в воду и везде вокруг нас оказались наши вещи, разбросанные в разные стороны по одному. Мы продолжали свое торопливое пыхтение и пьяную потерянность, мы ощупывали друг друга, восторгались друг другом, до упоения мы целовали лица друг друга.
Наше растворение было оборвано светящемся фонарем. Нас осветили прожектора вертолетов, глаза проходящих мимо друзей, мы смотрели в ужасе на обнаженную нашу страсть, на наших знакомых. Несколько репортеров подбежало к нам со своими камерами и длинными микрофонами, полицейские спустили на нас собак и те облизывали и обнюхивали наши тела. "Ну как, стыдно?" - спросил один из репортеров.
Стыдно. "Взгляните на жертву!" Все взглянули. Мой брат стоял на краю причала, плача, с красным лицом, и смотрел вдаль, на звезды. Моя новая подруга была его партнером на выпускном балу, он надеялся запечатлеть ее в своей памяти на века. Теперь он стоял на краю причала, подавлен. Вертолеты улетели, репортеры отдали честь всему прошедшему, полицейский записал в рапорте о грубом молодом человеке, европейского нрава, вселяющем разврат в ряды молодых выпускников, курящем, и безбожном. Крупными буквами было на следующее утро написано в газете: "Попались. Извращенцы в камыше."
Брат забыл. Или, как я уже пояснил, возможно все еще таит в себе мрачную память беспорядочного дебоша. Молодость, впрочем, может всплыть в памяти людей как череда совершенно абсурдных событий. И тогда, чтобы по-настоящему оценить ее, необходимо привлечь неизмеримое чувство юмора и простоты. Необходимо развить вкус к подобным происшествиям, вспомнить с душой, посетить то место прошедшей молодости, обязательно надо тосковать и воспевать.
Мой сводный брат оканчивал школьные годы. Непременно, в подобных ситуациях необходимы празднования: без мысли, без всякого ограничения. Молодость источает нужду в такие моменты. Молодость голодна, она хочет пить и есть, она хочет заниматься любовью и не задумываться о будущем. Это все закономерно, научно даже. Я говорю образно потому что я сам, как человек слабый и униженный, скучаю по тем веселым временам. Молодость гармонична в своих порывах. Молодость систематична в безумии, в неряшестве, в пьянстве. Все это устроено в жизни молодых людей. Это все записано в их календарях, отмечено в их дневниках. Телефоны деловых партнеров по пьянству и дебошу подчеркнуты в записных книжках, обведены кругами. Сердца стоят в этих записях напротив имен любимых людей.
И вот, в один из таких запланированных беспорядков, я присоединился к своему брату и к его распланированной компании. Годами они дружили, устанавливали системы отношений, любовные сети, ветки знакомых и стволы главных людей. Я, не ведомо в подобных делах по причине своей молодости, вторгся в этот мир закономерного беспорядка. Я нарушил заранее нарушенное течение событий. Если бы не я, все пошло бы наперекос по-своему, по-старому; было бы происшествие без происшествий.
Все вспоминается со смехом теперь. Хотя, кому в этом мире позволено лезть в мысли и внутренние порывы посторонних людей - я не знаю как о прошедшем вспоминают мои ночные друзья и мой брат. Устно все в порядке, но мыслительно-завистливо-ненавистный аппарат работает в людях странно, грубо, и неожиданно.
Стояла яркая звездная ночь. Весь пляж был виден до горизонта. В сторону залива был виден противоположенный берег - плоская и тонкая полоса земли. Причал гордо высился в спокойной воде, отдавая белизной луны и чернотой ночи. Высокий камыш еле порхал по тихому ветру, за ним были видны верхушки отдаленных домов. Наше празднество, в беседке, шло полным ходом. Легкие прохладные жидкости алкогольных напитков двигали наши мысли во всех направлениях - в сторону купания нагишом, в сторону валяния на песке, в сторону трепетной любви и нетерпеливой ласки.
Я был один как всегда в ту пору. Но это не мешало моим новым знакомым восхищаться мною как новой интересной игрушкой. Я был для них бесспорной забавой - веселой, красивой, взамен старым потрепанным людям. Сами для себя они были именно этим - надоедливым старым портфелем, с книгами и тетрадями. Они готовы были заменить его на новехонький чехол для акварельных и масляных картин. А я, я был красавцем в ту пору. Я был черноволос и голубоглаз, я был представителем Старого Света - обольстительным, извращенным, медленно курящем сигарету подонком.
Им это нравилось. Парни норовили захлестнуть меня в крепкие объятия пьяного смеха и шуток. Девушки, напротив, сторонились и одновременно осматривали меня своими блестящими глазами. Им было страшно поддаться вину и всему беспорядку, который расплескивался меж нами. Их фигуры были непонятны и мрачны в том лунном свете. Их лица... Что ж, правду говоря, они все были красивы.
Я знал, что одна из них окажется смельчаком. В молодости, каждая ночь должна быть памятна. Мы должны сфотографировать наших пьяных друзей, ознакомится со вкусом каждого модного напитка, выкурить наркотического дыма. Важнее всего, мы обязаны запечатлеть все это в нашей памяти. Это желание в нас рождается само по себе, будто мы знаем что нас преследует по пятам с нашим возрастом: разруха, голод, война, скукота, обыденность, муж, жена, растение в горшке. Мы обречены быть свидетелями своего собственного упадка, физического и эмоционального. Мы по природе своей должны видеть всю печальную историю наших жизней. Мы стареем на наших собственных глазах и ничего не можем с этим поделать. Молодость это там, где мы живем.
На причале стояли скамейки, отростки самого лунно-черного деревянного причала. Вдали средь звезд мигали огоньки яхт и самолетов, залив был полон жизни и движенья несмотря на спокойствие этой теплой ночи. Мы с ней сидели на скамье, и жарко декламировали каждое слово, словно пытаясь запечатлеть наш диалог навечно в нашей памяти. Она хотела меня, я хотел ее, кругом была дымка алкоголя и запах водорослей и камыша. Мы целовались долго и сладострастно, я показал высь своего таланта, она отвечала жадно и воинственно. Глаза ее наполнились страстью и безумием, мы убежали к высокому камышу. Все было мокро, холодный песок колол нас в оголенную кожу. Одежда летела в воду и везде вокруг нас оказались наши вещи, разбросанные в разные стороны по одному. Мы продолжали свое торопливое пыхтение и пьяную потерянность, мы ощупывали друг друга, восторгались друг другом, до упоения мы целовали лица друг друга.
Наше растворение было оборвано светящемся фонарем. Нас осветили прожектора вертолетов, глаза проходящих мимо друзей, мы смотрели в ужасе на обнаженную нашу страсть, на наших знакомых. Несколько репортеров подбежало к нам со своими камерами и длинными микрофонами, полицейские спустили на нас собак и те облизывали и обнюхивали наши тела. "Ну как, стыдно?" - спросил один из репортеров.
Стыдно. "Взгляните на жертву!" Все взглянули. Мой брат стоял на краю причала, плача, с красным лицом, и смотрел вдаль, на звезды. Моя новая подруга была его партнером на выпускном балу, он надеялся запечатлеть ее в своей памяти на века. Теперь он стоял на краю причала, подавлен. Вертолеты улетели, репортеры отдали честь всему прошедшему, полицейский записал в рапорте о грубом молодом человеке, европейского нрава, вселяющем разврат в ряды молодых выпускников, курящем, и безбожном. Крупными буквами было на следующее утро написано в газете: "Попались. Извращенцы в камыше."
Брат забыл. Или, как я уже пояснил, возможно все еще таит в себе мрачную память беспорядочного дебоша. Молодость, впрочем, может всплыть в памяти людей как череда совершенно абсурдных событий. И тогда, чтобы по-настоящему оценить ее, необходимо привлечь неизмеримое чувство юмора и простоты. Необходимо развить вкус к подобным происшествиям, вспомнить с душой, посетить то место прошедшей молодости, обязательно надо тосковать и воспевать.
ссылка | Оставить комментарий {3} | в избранное | рассказать другу
Постскриптум: Егор Летов.
Мар. 30, 2009 | 03:01 am
mood: 
accomplished
music: Гражданская Оборона - Собака
Годы назад у меня была привычка - я панковал. И привычка эта была не только моя собственная, но и многих моих одноклассников и друзей. Главным героем таких подростков, как я, был совершенно однозначно Егор Летов (1964-2008). Осенью прошлого года, будучи далеко от места и времени моих приключений, я узнал что кумир моего юношества умер. Тогда, давно отстранившись от его творчества, я не смог сразу сформировать адекватную реакцию. Прошел год после его смерти (19 Февраля), и я начал своего рода эмоциональную отдачу.
Творчество Егора на широкую ногу умеет возбудить в массах дух сопротивления. Более сорока альбомов выпустил этот великий музыкант, поэт, диссидент, и активист. Лирика Летова создает в людях противоречивые чувства: от полного экстаза до бунта, от вопросительно-возмущенного впечатления до глубокого понимания музыканта и солидарности с ним.
Много вопросов возникало в течении лет об идеологической принадлежности Гражданской Обороны и Егора Летова, а также об иногда противоречимой сущности их творчества. Такие контрасты как, к примеру, Тоталитаризм (1987) и Звездопад (2002), требуют прояснения. Впрочем, с чего начать? В первую очередь, даже не заглядывая в тексты песен альбомов, необходимо взглянуть на годы их выпуска. Целая эпоха ушла в прошлое, на картах мира стало одним государством меньше и - пятнадцатью больше.
Для слушателя любого возраста, молодого и старого, лирика Егора начального периода его творчества очевидна как антисоветская, антигосударственная, и во многих случаях также беспощадно аполитичная и проникнутая молодежным духом безысходности. Не смотря на это, вряд ли кто может, и может ли - сказать что новая Россия была государством которое Егор предвидел на месте Советского Союза. Очевидно - человек не просто был разочарован и подавлен. Он все также чутко мог распознать порядок от безпредела власти. Все также он мог увидеть абсурд там, где другие его не видели, или не хотели видеть. Действительно, Егор Летов возможно был единственным деятелем культуры, которого все еще не подводило собственное чутье на абсурд и разгул власти. Так, в 1990-х годах Летов был политически активным музыкантом: основал "Русский прорыв", был одной из центровых личностей в партии Национал-Большевиков.
Но не только политическая деятельность отличала Егора от других российских мызыкантов. В своей собственной музыке Летов испытал творческий перелом, или скорее - творческий прорыв. Вместо апатии и деприссивного побирания денег, вместо борьбы с пиратами за авторские права, вместо больного и чуждого ему воспевания новой "свободной" жизни, Летов сделал логический переход в оппозицию уже нового поколения. Как оказалось, эта новая оппозиция ставила идеологической основой для себя совершенно близкие сущности Егора и его творчества принципы. А именно, намного ближе его сердцу был весь левый фронт - от анархистов до коммунистов, чем "демократический" безпредел девяностых, и уж конечно чем нынешний авторитарный режим Владимира Путина.
Как никогда с актуальностью слушаются песни раннего Летова. Новый режим, как и старый режим, использует все ту же психологию и тактику. Только различия в худшую сторону: хотели постиндустриальную западную демократию, а получили латиноамериканский военный режим. Следовательно, в творчестве Егора Летова видется скорее постоянство и прямолинейный прогресс, чем противоречивость или перелом; от протеста абсурда и авторитарности партийного социализма, до полного отвержения новой фальшивой демократии и беспорядка капиталистического строя, и до отторжения путинского авторитаризма. Конечно, очевидны некоторые поправки. Но поправки эти не чисто идеологического характера, так как сущность политико-филосовских взглядов Летова осталась такой как прежде. Они в первую очередь являются смесью из выбора политических и идеологических союзников, эмоционального возврата в детство и молодость любого советского человека, очевидная сравнительная характеристика между старым и новым, и процесс объективных размышлений и выводов на тему сравнительного анализа Советской государственности и новой России.
Таковой является идеологическая грань творчества Летова. Но есть в нем и другие, так же значительные, и на любой вкус. К примеру, интереснейшей является его музыкальная импровизация и эксперименты с различными стилями музыки. Так, от его психоделического рока, до уже классического "гробовского" панк-рока, до экспериментов с акустикой и также до его замечательных интерпретаций знаменитых советских песен - очевиден грандиозный объем летовского гения.
Я, в свою очередь, хотел бы выразить свои соболезнования о гибели такого великого революционного бойца, как Егор Летов. Нам будет не хватать его песен и его музыки. Нам будет тяжко без него вести этот бой, ведь он стоил сотни таких как нас.
Творчество Егора на широкую ногу умеет возбудить в массах дух сопротивления. Более сорока альбомов выпустил этот великий музыкант, поэт, диссидент, и активист. Лирика Летова создает в людях противоречивые чувства: от полного экстаза до бунта, от вопросительно-возмущенного впечатления до глубокого понимания музыканта и солидарности с ним.
Много вопросов возникало в течении лет об идеологической принадлежности Гражданской Обороны и Егора Летова, а также об иногда противоречимой сущности их творчества. Такие контрасты как, к примеру, Тоталитаризм (1987) и Звездопад (2002), требуют прояснения. Впрочем, с чего начать? В первую очередь, даже не заглядывая в тексты песен альбомов, необходимо взглянуть на годы их выпуска. Целая эпоха ушла в прошлое, на картах мира стало одним государством меньше и - пятнадцатью больше.
Для слушателя любого возраста, молодого и старого, лирика Егора начального периода его творчества очевидна как антисоветская, антигосударственная, и во многих случаях также беспощадно аполитичная и проникнутая молодежным духом безысходности. Не смотря на это, вряд ли кто может, и может ли - сказать что новая Россия была государством которое Егор предвидел на месте Советского Союза. Очевидно - человек не просто был разочарован и подавлен. Он все также чутко мог распознать порядок от безпредела власти. Все также он мог увидеть абсурд там, где другие его не видели, или не хотели видеть. Действительно, Егор Летов возможно был единственным деятелем культуры, которого все еще не подводило собственное чутье на абсурд и разгул власти. Так, в 1990-х годах Летов был политически активным музыкантом: основал "Русский прорыв", был одной из центровых личностей в партии Национал-Большевиков.
Но не только политическая деятельность отличала Егора от других российских мызыкантов. В своей собственной музыке Летов испытал творческий перелом, или скорее - творческий прорыв. Вместо апатии и деприссивного побирания денег, вместо борьбы с пиратами за авторские права, вместо больного и чуждого ему воспевания новой "свободной" жизни, Летов сделал логический переход в оппозицию уже нового поколения. Как оказалось, эта новая оппозиция ставила идеологической основой для себя совершенно близкие сущности Егора и его творчества принципы. А именно, намного ближе его сердцу был весь левый фронт - от анархистов до коммунистов, чем "демократический" безпредел девяностых, и уж конечно чем нынешний авторитарный режим Владимира Путина.
Как никогда с актуальностью слушаются песни раннего Летова. Новый режим, как и старый режим, использует все ту же психологию и тактику. Только различия в худшую сторону: хотели постиндустриальную западную демократию, а получили латиноамериканский военный режим. Следовательно, в творчестве Егора Летова видется скорее постоянство и прямолинейный прогресс, чем противоречивость или перелом; от протеста абсурда и авторитарности партийного социализма, до полного отвержения новой фальшивой демократии и беспорядка капиталистического строя, и до отторжения путинского авторитаризма. Конечно, очевидны некоторые поправки. Но поправки эти не чисто идеологического характера, так как сущность политико-филосовских взглядов Летова осталась такой как прежде. Они в первую очередь являются смесью из выбора политических и идеологических союзников, эмоционального возврата в детство и молодость любого советского человека, очевидная сравнительная характеристика между старым и новым, и процесс объективных размышлений и выводов на тему сравнительного анализа Советской государственности и новой России.
Таковой является идеологическая грань творчества Летова. Но есть в нем и другие, так же значительные, и на любой вкус. К примеру, интереснейшей является его музыкальная импровизация и эксперименты с различными стилями музыки. Так, от его психоделического рока, до уже классического "гробовского" панк-рока, до экспериментов с акустикой и также до его замечательных интерпретаций знаменитых советских песен - очевиден грандиозный объем летовского гения.
Я, в свою очередь, хотел бы выразить свои соболезнования о гибели такого великого революционного бойца, как Егор Летов. Нам будет не хватать его песен и его музыки. Нам будет тяжко без него вести этот бой, ведь он стоил сотни таких как нас.